Без срока давности

< Мария Кузьминична Никифорова награждена орденом Отечественной войны II степени, медалями Жукова, «за доблестный труд». После демобилизации в 1947 году заочно окончила Великолукский педагогический институт. Работала в школе родного Торопца Калининградской (ныне Тверской) области, а с 1957 года — учителем русского языка и литературы в ковдорской школе №1, в вечерней школе. Воспитала 2-их детей. Сейчас живет в Санкт-Петербурге.

Марии Кузьминичне Никифоровой 92 года. Ее глаза почти не видят, а ноги и вовсе отказываются передвигаться. Зато память... Удивительная штука, эта память. Сколько раз она пыталась забыть и не может. Ни раненых бойцов. Ни фашистский плен, ни спасительный День Победы.

То, что пришлось пережить этой женщине, иначе как адом не назовешь. О трагической судьбе и несгибаемой воле рассказывают скупые строчки ее воспоминаний.

...Июнь 1941-го. Мне 18 лет, я студентка 1-го курса Ленинградского физкультурного института им. Лесгафта. Сдала экзамены и вместе с другими студентами готовлюсь к традиционному Всесоюзному параду физкультурников на Красной площади. Но назначенные на 22 июня спортивные мероприятия так и не состоялись. Вместо этого весь наш курс подал заявление о призыве добровольцами в Красную армию.

20 июля. На площади Труда было зачисление. Меня направили во 2-й батальон 1-й особой бригады морской пехоты В Краснознаменный Балтийский флот в качестве сержанта медицинской службы. Отправляюсь на курсы.

Август. Кронштадт. Стоим на рейде в полном вооружении. Немцы прорвались к Эстонии, а через пару дней сообщение: «Таллин сдан! Срочно на берег» Плывем на баржах в Ленинград. На берегу нас ждут полуторки. Приказывают снять морскую форму. Теперь мы — солдаты. Через пролески по грунтовке нас везут к Красному Селу, где прорвался противник. Жара, Горит торф. Где-то рядом идут бои. Слышны разрывы снарядов, бомбят самолеты... Мне страшно. Кажется, опустилось сердце. Жалею себя: «Господи, зачем я пошла?» Но все, дело сделано. Мы в самом пекле.

8сентября. Захватчики отчаянно пытаются ворваться в Ленинград. Мы отступаем. Дорога забита людьми, повозками, автомашинами. В воздухе стоит скрежет колес, злые крики, звуки автомобильных сирен. Разместились в землянках. Нас, медсестер, трое. Надо принимать раненых до прихода машин.
Первый пациент. От ужаса я запомнила этого парня. Он держит в руке мышцу сустава, почти оторванного от пояса. Или от спины. Все в крови, не разобрать. Врача нет. Другие сестры в таком же положении. Как помочь? Чем сумели... Истратили целый бинт. Кричу на помощь машину. Подогнали, а там уже полно людей. Кое-как погрузили и отправили до блжайшего медпункта.
Дни идут, а помощи все нет. Раненых сотни, а машин не хватает и кухни тоже. Доктор и фельдшер, узбеки, так и не появились. Через полгода в Нарве мы увидели их в немецкой форме. Перебежчики... А ведь мы присягали!

15 сентября. Немцы продвинулись ближе. Все стихло. Мы в окружении... В землянку входят два немца с криком: «Вон, вон». (Я учила немецкий с 4-го класса). Мы забились в угол, готовясь к смерти. Один из тяжелораненых, старший лейтенант, застрелился. Запах теплой крови!
Нас выводят наружу, а там уже построены все здоровые. Итак, плен! Плен! Пешком и на машинах нас ведут и везут в Нарву. По дороге ночуем в домах.

1942-1943 год. Я в лагере. Мне и другим сестрам разрешили работать в госпитале для советских военнопленных. После прорыва кольца блокады Ленинграда заключенных эвакуируют. Нас переводят сначала в тюрьму Вильнюса, а затем в Люблин в Польше.
Уже пол года работаю на помещиков на скотном дворе. Наняли на работу за 25 марок. Мне повезло. Купили хорошие старые немцы.

1944-1945 год. Из газет узнала, что наши войска подходят к Чехии. Надо бежать. Если освободят, то мне уготована Сибирь. Ухожу через Дрезден к границе. Задержали с собакой чешские жандармы. Дальше — допрос и тюрьма во Младо-Болеславе.
После суда меня отправляют в концетрационный лагерь Равенсбрюк, что в 70 километрах от Берлина.
Нары в три этажа. На них матрасы из мешковины, набитые стружкой. Такие же подушки. Три раза в сутки, по вою сирены, поголовная перекличка всех заключенных. Русских мало, много евреев и венгров.
Затем попала в Берген-Бельзен (Саксония) — громадный лагерь, где в заключении томились люди всяких национальностей. Били за любые провинности, издевались, ставили бесчеловечные опыты, морили голодом, уничтожались тысячами.
Мне позволили лечить женщин в лагерной больнице. Они были очень добрые. Дарили мне колечки и часы: «Мария, прими, все равно мы умрем».

15 апреля 1945 нас освободили англичане. Дали питание, помню свиную тушенку. Смертность увеличилась в три раза. Я и еще одна женщина выносили мертвых в соседний барак. Он наполовину был заполнен трупами. Я понимала: нельзя ничего есть и пить. Так и выжила.
После освобождения попала в госпиталь, а в 1946 году на попутках и теплушках вернулась домой, в Торопец ( Тверская область — прим. Автора).

Ирина Быстрова.
______________________
Источник :
СМИ газета "Ковдорчанин"